Чужие окна
Жил да был один человек — обычный человек, ничем не примечательный. Было у него и собственное тело из мяса, и имя из звуков, и множество других ненужных вещей, которыми как-то незаметно обзаводишься, когда приходится долго жить на одном месте.
Ничего необычного — человек пил чай, работал, терял зонтики, влюблялся, ставил будильник. Часто смеялся. Иногда ему было грустно или казалось, что он очень старый, но это быстро проходило — стоило только посмотреть на кого-нибудь, кто был немного грустнее и старше. Например, на небо.
Всё у человека было хорошо. Вот только одна маленькая странность: каждый раз, когда он шёл вечером домой через чужие дворы, ему хотелось свернуть в сторону. Куда угодно, только не к той знакомой двери, ключи от которой звенели в кармане куртки.
Человек был хитёр: водил свои ноги незнакомыми маршрутами, оставался ночевать у друзей, искривлял пространство дешёвым вином, переезжал так часто, что порой забывал свой адрес. Иногда помогало. Но чаще всего в битве побеждал не он, и жёлтые огни чужих окон освещали его тоскливое отступление в собственный подъезд.
Когда-то давно, когда человек был ещё слишком юн, чтобы командовать своими войсками, и ездил в школу на трамвае, ему приснился странный сон. Зыбкий мир, где жизнь любого смертного укладывалась в одни сутки. Просыпаешься в незнакомом доме, в незнакомой семье, с новым именем и новой историей. Всё вокруг изменилось, но ты знаешь правила: завтра этот мир заново бросит кости, страница перевернётся, и следующее утро подарит тебе другое лицо. Думать об этом призрачном мире было страшно и приятно одновременно — что-то замирало в животе, как будто летишь с крыши в сугроб.
Человек стал старше. Выросло его тело, стало длиннее его имя, потяжелели и все остальные ненужные вещи, от которых никуда не денешься, если уж пришлось где-то задержаться надолго. "Это уже ни в какие ворота не лезет", — думал он каждый раз, когда замечал, как глубоко проваливаются его ботинки в осеннюю грязь, или когда с хрипом вдыхал воздух после подъёма по лестнице.
Человек очень хотел стать лёгким, как раньше. Он теперь то и дело выкидывал из окна свои вещи — было, конечно, жалко, но что тут поделаешь. Первым вон полетел сентиментальный мусор: открытки от друзей, сладкие воспоминания, магнитики с холодильника, старые знакомые и прочий хлам. Эта мелочь, конечно, ничего не значила. Так, пыль собирала на полках шкафов. Следом полетели один за другим нелепые костюмы-тройки, работодатели, долговые расписки, старые обещания, новый ноутбук.
Легче почему-то не стало. Даже после того, как человек избавился от лишних звуков в своём имени и лишнего мяса в своём теле. Он всё с тем же сладким страхом заглядывал за занавески чужих окон по пути домой, и из глаз по-прежнему тёк раскалённый металл, и его ботинки наполнялись жидким свинцом, и наливались осенней водой его глубокие следы.
Человек вдохнул тёмный воздух чужого двора и поставил на землю последнее, что у него было — корзину со страхами. Сердце разрывалось от одной мысли, что этих тоже придётся оставить. Они смотрели на человека снизу вверх своими жёлтыми умными глазками — подросли, конечно, нельзя с ними вечно нянчиться, но не топить же. Может, соседи сжалятся, разберут. Он выпрямился. Холодная тоска как будто начала отступать. Можно было идти.
В тусклом свете жёлтых окон было сложно разглядеть, куда ушёл человек. Да и на мокрой осенней земле не осталось следов.
Ничего необычного — человек пил чай, работал, терял зонтики, влюблялся, ставил будильник. Часто смеялся. Иногда ему было грустно или казалось, что он очень старый, но это быстро проходило — стоило только посмотреть на кого-нибудь, кто был немного грустнее и старше. Например, на небо.
Всё у человека было хорошо. Вот только одна маленькая странность: каждый раз, когда он шёл вечером домой через чужие дворы, ему хотелось свернуть в сторону. Куда угодно, только не к той знакомой двери, ключи от которой звенели в кармане куртки.
Человек был хитёр: водил свои ноги незнакомыми маршрутами, оставался ночевать у друзей, искривлял пространство дешёвым вином, переезжал так часто, что порой забывал свой адрес. Иногда помогало. Но чаще всего в битве побеждал не он, и жёлтые огни чужих окон освещали его тоскливое отступление в собственный подъезд.
Когда-то давно, когда человек был ещё слишком юн, чтобы командовать своими войсками, и ездил в школу на трамвае, ему приснился странный сон. Зыбкий мир, где жизнь любого смертного укладывалась в одни сутки. Просыпаешься в незнакомом доме, в незнакомой семье, с новым именем и новой историей. Всё вокруг изменилось, но ты знаешь правила: завтра этот мир заново бросит кости, страница перевернётся, и следующее утро подарит тебе другое лицо. Думать об этом призрачном мире было страшно и приятно одновременно — что-то замирало в животе, как будто летишь с крыши в сугроб.
Человек стал старше. Выросло его тело, стало длиннее его имя, потяжелели и все остальные ненужные вещи, от которых никуда не денешься, если уж пришлось где-то задержаться надолго. "Это уже ни в какие ворота не лезет", — думал он каждый раз, когда замечал, как глубоко проваливаются его ботинки в осеннюю грязь, или когда с хрипом вдыхал воздух после подъёма по лестнице.
Человек очень хотел стать лёгким, как раньше. Он теперь то и дело выкидывал из окна свои вещи — было, конечно, жалко, но что тут поделаешь. Первым вон полетел сентиментальный мусор: открытки от друзей, сладкие воспоминания, магнитики с холодильника, старые знакомые и прочий хлам. Эта мелочь, конечно, ничего не значила. Так, пыль собирала на полках шкафов. Следом полетели один за другим нелепые костюмы-тройки, работодатели, долговые расписки, старые обещания, новый ноутбук.
Легче почему-то не стало. Даже после того, как человек избавился от лишних звуков в своём имени и лишнего мяса в своём теле. Он всё с тем же сладким страхом заглядывал за занавески чужих окон по пути домой, и из глаз по-прежнему тёк раскалённый металл, и его ботинки наполнялись жидким свинцом, и наливались осенней водой его глубокие следы.
Человек вдохнул тёмный воздух чужого двора и поставил на землю последнее, что у него было — корзину со страхами. Сердце разрывалось от одной мысли, что этих тоже придётся оставить. Они смотрели на человека снизу вверх своими жёлтыми умными глазками — подросли, конечно, нельзя с ними вечно нянчиться, но не топить же. Может, соседи сжалятся, разберут. Он выпрямился. Холодная тоска как будто начала отступать. Можно было идти.
В тусклом свете жёлтых окон было сложно разглядеть, куда ушёл человек. Да и на мокрой осенней земле не осталось следов.
Комментарии
Отправить комментарий