Камень
Не знаю, когда был тот день, после которого всё пошло наперекосяк.
Может быть, когда шеф с гадкой улыбочкой швырнул мне в лицо папку с проектом? — Листы с эскизами падают на липкий пол. Творцы нам тут отнюдь не нужны, как сказал классик, хе-хе-хе. — Да нет, не то. Лена бы разрыдалась и убежала. Константин бы заламывал руки, долго говорил о поколении миллениалов, новой школе и конструктивной критике, сначала громко, потом всё тише, тише — и в конце концов уполз бы в своё логово за переговоркой, чтобы весь день зализывать раны. Виктория бы хлопнула дверью, и ещё два часа взрывная волна колыхала бы воздух криками про три Золотых Венца за последние четыре года и диплом международного класса, что ещё один подобный случай — и она уйдёт к Архипову, и тогда мы, конечно, без неё завоем, etc.
А я? Мне было всё равно. Листы аккуратной стопкой улетели в контейнер для макулатуры, а на следующее утро младший сотрудник Чеботарь И.И. не появилась на рабочем месте. Не появились и документы за два прошлых месяца, и не появятся никогда, если, конечно, ось мира не сместится и цикл переработки бумажных отходов не повернётся вспять. Это не обида и не месть. Просто было лень разбирать перед уходом бумаги на рабочем столе. Чем это обернётся для отдела — мне всё равно.
Может быть, это произошло, когда ушёл Антон? Или когда маме поставили диагноз? Да нет. Уже тогда внутри не хватало каких-то деталей. Я, конечно, плакала на похоронах, но как будто бы только потому, что этого требовал от меня сценарий. Я знала, что это произойдёт, и заранее смирилась, поэтому мне было всё равно.
Они говорили, у меня клиническая депрессия. Водили сначала по врачам, потом по магам и целителям. Это было забавно. Я и не сопротивлялась, пока очередь не дошла до гомеопата. Его вид неприкрыто говорил: «я заберу у вас все деньги и дам взамен бесполезные пилюльки, и я это знаю». Эта жирная рожа просила кирпича, но кирпича не было, и я просто выплеснула ему кофе на белый халат и ушла. С тех пор меня оставили в покое.
Они были неправы. На меня не наложили порчу, не было истерик и попыток суицида, ничего такого. Разве что некоторые проблемы с идентичностью — но тут мне не поможет ни психиатр, ни хирург.
Мне нравилась жизнь, хоть окружающим и было сложно в это поверить. Они считали, я её разрушаю каждым своим шагом. Возможно, так оно и есть. Но разве это что-то значит?
Я снова сидела на холме. Это моё любимое место — здесь почти никого не бывает, и можно часами смотреть, как бегут облака над водой, как копошатся внизу люди и машины, как зима сменяет осень, как проходят года. С места, где одна река поглощает другую, сегодня валил густой чёрный дым. Там уже полгода что-то копают и возводят.
Они разрушают то, что создала природа. Значит ли это, что они её не любят? Нет. Им просто всё равно. Если бы они крушили скалы и осушали реки из ненависти, в порыве гнева — хватило бы им злости хотя бы на то, чтобы расчистить место для строительной бытовки? Только наполнив себя до краёв равнодушием, они могут методично, день за днём вгрызаться в скалы, возводить плотины, осушать болота, контролировать численность популяции коал, взрывать звёзды.
Природа не сопротивляется. Значит ли это, что она их любит или ненавидит? Ей всё равно. Она выше нелепых людских понятий о красоте и злости, о духовном росте и карьерной лестнице. Она может себе позволить просто быть. Но я такой роскоши лишена.
Если бы можно было выбирать себе тело, я бы выбрала камень. Неважно, осталась бы я скалой, обточили бы меня людские руки в форму какого-нибудь нелепого божка или оставили бы лежать осколком на дороге. Не думать. Не чувствовать. Не ожидать. Только нести через века это тихое молчаливое созерцание.
Может быть, когда шеф с гадкой улыбочкой швырнул мне в лицо папку с проектом? — Листы с эскизами падают на липкий пол. Творцы нам тут отнюдь не нужны, как сказал классик, хе-хе-хе. — Да нет, не то. Лена бы разрыдалась и убежала. Константин бы заламывал руки, долго говорил о поколении миллениалов, новой школе и конструктивной критике, сначала громко, потом всё тише, тише — и в конце концов уполз бы в своё логово за переговоркой, чтобы весь день зализывать раны. Виктория бы хлопнула дверью, и ещё два часа взрывная волна колыхала бы воздух криками про три Золотых Венца за последние четыре года и диплом международного класса, что ещё один подобный случай — и она уйдёт к Архипову, и тогда мы, конечно, без неё завоем, etc.
А я? Мне было всё равно. Листы аккуратной стопкой улетели в контейнер для макулатуры, а на следующее утро младший сотрудник Чеботарь И.И. не появилась на рабочем месте. Не появились и документы за два прошлых месяца, и не появятся никогда, если, конечно, ось мира не сместится и цикл переработки бумажных отходов не повернётся вспять. Это не обида и не месть. Просто было лень разбирать перед уходом бумаги на рабочем столе. Чем это обернётся для отдела — мне всё равно.
Может быть, это произошло, когда ушёл Антон? Или когда маме поставили диагноз? Да нет. Уже тогда внутри не хватало каких-то деталей. Я, конечно, плакала на похоронах, но как будто бы только потому, что этого требовал от меня сценарий. Я знала, что это произойдёт, и заранее смирилась, поэтому мне было всё равно.
Они говорили, у меня клиническая депрессия. Водили сначала по врачам, потом по магам и целителям. Это было забавно. Я и не сопротивлялась, пока очередь не дошла до гомеопата. Его вид неприкрыто говорил: «я заберу у вас все деньги и дам взамен бесполезные пилюльки, и я это знаю». Эта жирная рожа просила кирпича, но кирпича не было, и я просто выплеснула ему кофе на белый халат и ушла. С тех пор меня оставили в покое.
Они были неправы. На меня не наложили порчу, не было истерик и попыток суицида, ничего такого. Разве что некоторые проблемы с идентичностью — но тут мне не поможет ни психиатр, ни хирург.
Мне нравилась жизнь, хоть окружающим и было сложно в это поверить. Они считали, я её разрушаю каждым своим шагом. Возможно, так оно и есть. Но разве это что-то значит?
Я снова сидела на холме. Это моё любимое место — здесь почти никого не бывает, и можно часами смотреть, как бегут облака над водой, как копошатся внизу люди и машины, как зима сменяет осень, как проходят года. С места, где одна река поглощает другую, сегодня валил густой чёрный дым. Там уже полгода что-то копают и возводят.
Они разрушают то, что создала природа. Значит ли это, что они её не любят? Нет. Им просто всё равно. Если бы они крушили скалы и осушали реки из ненависти, в порыве гнева — хватило бы им злости хотя бы на то, чтобы расчистить место для строительной бытовки? Только наполнив себя до краёв равнодушием, они могут методично, день за днём вгрызаться в скалы, возводить плотины, осушать болота, контролировать численность популяции коал, взрывать звёзды.
Природа не сопротивляется. Значит ли это, что она их любит или ненавидит? Ей всё равно. Она выше нелепых людских понятий о красоте и злости, о духовном росте и карьерной лестнице. Она может себе позволить просто быть. Но я такой роскоши лишена.
Если бы можно было выбирать себе тело, я бы выбрала камень. Неважно, осталась бы я скалой, обточили бы меня людские руки в форму какого-нибудь нелепого божка или оставили бы лежать осколком на дороге. Не думать. Не чувствовать. Не ожидать. Только нести через века это тихое молчаливое созерцание.
Комментарии
Отправить комментарий