Не свой
— Заезжай, поужинаем. Тебя ждут прожаренный стейк, бутылочка мерло и я в кружевном фартучке.
— Виталь, ты чё, совсем башкой поехал?
— Дебил. Это из дела. Последнее сообщение с телефона жертвы.
— Ааа… А я то уж… Ну… Это...
— Теперь совсем ничего не понятно.
— Ну ты как первый день работаешь, честное слово. Он и убил.
— Его самого нашли мёртвым.
— Её убил, дом поджёг, а потом себя убил.
— У него не было мотива.
— Какой мотив, мать твою! Нам до конца декабря план сделать надо. Я тебе что, Шерлок блядь Холмс? Мотив ему давай… Бутылочку мерло тебе не надо?
Было гадко и страшно. Этот противный потный тип попал в точку — я работал первый день. То есть некий Виталий Сергеевич Хандеев, документы которого лежали у меня в нагрудном кармане, служил здесь пять лет. А я понятия не имел, как завязывать галстук, что значат звёздочки у меня на погонах и что нужно делать, когда женщин сжигают в собственном доме.
Лицо в зеркале было то же, что и на фотографии в паспорте — угрюмое, мясистое. Не моё лицо. И голос был не мой. Это пузо нелепое, стрижка под ноль семь... В моём телефоне был контакт «Люда», от которого, судя по истории сообщений, уже четыре года приходили смс про хлеб, коммунальные платежи и ребёнка. Но я был уверен, что и жена не моя.
В отделении я оказался случайно. Понял, что стою посреди улицы Некрасова и не помню, куда шёл. Секунду назад знал, а теперь не знаю. Страшно стало. Подумал, что сошёл с ума. Потом — что потерял память. Хотел заплакать, но не успел — меня нашёл этот потный в фуражке. Здорово, Виталя, говорит. Чё бледный такой, говорит, похмелюга что ли? Пошли, говорит, опаздываем. И я подумал, что перепил, и сейчас это пройдёт.
Но не прошло и к обеду. Я точно знал, что я — это не я, но больше ничего вспомнить не мог. Хлебал мутный суп погнутой ложкой и боялся поднять глаза. Ещё немного — и они догадаются. Что будет? Они этого Виталю в лицо знают. Скажут, свихнулся. Увезут в психушку, а там что? Будут спрашивать, не поверят, запрут в палате, проживу всю жизнь в смирительной рубашке. Сбежать? Объявят в розыск. Я ещё и в форме, при исполнении. Наверное, это какая-нибудь статья. Это всё не то, не выход. Опять захотелось заплакать.
— Виталь, ты сегодня какой-то сам не свой. Заболел что ли?
Я глубоко вдохнул. Встал. Поднял глаза — как в холодную воду нырнул.
— Устал я просто что-то. Ладно, где там свидетели по делу поджигателя? Пошли, оформим.
Через месяц я освоился. Дело было нехитрое: на работе слушал других и поддакивал, в зеркало старался смотреть пореже, жене говорил, что устаю на работе — никто ничего и не заметил. Через полгода даже вошёл во вкус: появились друзья, на службе меня повысили, к Люде я как-то привык. Иногда, правда, забывал, как зовут ребёнка, но это чепуха, всегда можно сказать «зайчик» или «гномик» там. В общем, выкручивался.
— Что-то давно ты, Виталь, на охоту не ездил, — сказал однажды утром Дима — мой потный сослуживец.
— Да, привёз бы нам лосятинки, — отозвался из соседнего кабинета Сергей Игнатьевич. — Давай, бери отгул, вали лося, и пусть Людка твоя нам готовит.
Ну, лось так лось, подумал я. Нашёл дома ружьё, погуглил немного про тонкости охоты. Ехать решил один. Облажаюсь — никто не увидит. Машину бросил у придорожного кафе и пошёл наобум пешком.
В лесу было хорошо. Воздух был свеж и прозрачен, на меня никто не смотрел, я никого не видел, и впервые за последние шесть месяцев меня наполнило до краёв спокойствие. Я скинул рюкзак под разлапистую ель, прислонил ружьё к стволу, сел и закрыл лицо руками. Как же я устал притворяться, считать слова и ежесекундно ожидать провала! Каждое утро вздрагивать, когда видишь в зеркале этот красный мясистый нос… Впрочем, не такой уж он и мясистый. Нормальный такой греческий нос, прямой. И кожа тонкая, нежная, а губы пу…
Я стояла посреди леса и не понимала, куда иду. Секунду назад знала, а теперь не знаю. Стало страшно и захотелось заплакать.
— Виталь, ты чё, совсем башкой поехал?
— Дебил. Это из дела. Последнее сообщение с телефона жертвы.
— Ааа… А я то уж… Ну… Это...
— Теперь совсем ничего не понятно.
— Ну ты как первый день работаешь, честное слово. Он и убил.
— Его самого нашли мёртвым.
— Её убил, дом поджёг, а потом себя убил.
— У него не было мотива.
— Какой мотив, мать твою! Нам до конца декабря план сделать надо. Я тебе что, Шерлок блядь Холмс? Мотив ему давай… Бутылочку мерло тебе не надо?
Было гадко и страшно. Этот противный потный тип попал в точку — я работал первый день. То есть некий Виталий Сергеевич Хандеев, документы которого лежали у меня в нагрудном кармане, служил здесь пять лет. А я понятия не имел, как завязывать галстук, что значат звёздочки у меня на погонах и что нужно делать, когда женщин сжигают в собственном доме.
Лицо в зеркале было то же, что и на фотографии в паспорте — угрюмое, мясистое. Не моё лицо. И голос был не мой. Это пузо нелепое, стрижка под ноль семь... В моём телефоне был контакт «Люда», от которого, судя по истории сообщений, уже четыре года приходили смс про хлеб, коммунальные платежи и ребёнка. Но я был уверен, что и жена не моя.
В отделении я оказался случайно. Понял, что стою посреди улицы Некрасова и не помню, куда шёл. Секунду назад знал, а теперь не знаю. Страшно стало. Подумал, что сошёл с ума. Потом — что потерял память. Хотел заплакать, но не успел — меня нашёл этот потный в фуражке. Здорово, Виталя, говорит. Чё бледный такой, говорит, похмелюга что ли? Пошли, говорит, опаздываем. И я подумал, что перепил, и сейчас это пройдёт.
Но не прошло и к обеду. Я точно знал, что я — это не я, но больше ничего вспомнить не мог. Хлебал мутный суп погнутой ложкой и боялся поднять глаза. Ещё немного — и они догадаются. Что будет? Они этого Виталю в лицо знают. Скажут, свихнулся. Увезут в психушку, а там что? Будут спрашивать, не поверят, запрут в палате, проживу всю жизнь в смирительной рубашке. Сбежать? Объявят в розыск. Я ещё и в форме, при исполнении. Наверное, это какая-нибудь статья. Это всё не то, не выход. Опять захотелось заплакать.
— Виталь, ты сегодня какой-то сам не свой. Заболел что ли?
Я глубоко вдохнул. Встал. Поднял глаза — как в холодную воду нырнул.
— Устал я просто что-то. Ладно, где там свидетели по делу поджигателя? Пошли, оформим.
Через месяц я освоился. Дело было нехитрое: на работе слушал других и поддакивал, в зеркало старался смотреть пореже, жене говорил, что устаю на работе — никто ничего и не заметил. Через полгода даже вошёл во вкус: появились друзья, на службе меня повысили, к Люде я как-то привык. Иногда, правда, забывал, как зовут ребёнка, но это чепуха, всегда можно сказать «зайчик» или «гномик» там. В общем, выкручивался.
— Что-то давно ты, Виталь, на охоту не ездил, — сказал однажды утром Дима — мой потный сослуживец.
— Да, привёз бы нам лосятинки, — отозвался из соседнего кабинета Сергей Игнатьевич. — Давай, бери отгул, вали лося, и пусть Людка твоя нам готовит.
Ну, лось так лось, подумал я. Нашёл дома ружьё, погуглил немного про тонкости охоты. Ехать решил один. Облажаюсь — никто не увидит. Машину бросил у придорожного кафе и пошёл наобум пешком.
В лесу было хорошо. Воздух был свеж и прозрачен, на меня никто не смотрел, я никого не видел, и впервые за последние шесть месяцев меня наполнило до краёв спокойствие. Я скинул рюкзак под разлапистую ель, прислонил ружьё к стволу, сел и закрыл лицо руками. Как же я устал притворяться, считать слова и ежесекундно ожидать провала! Каждое утро вздрагивать, когда видишь в зеркале этот красный мясистый нос… Впрочем, не такой уж он и мясистый. Нормальный такой греческий нос, прямой. И кожа тонкая, нежная, а губы пу…
Я стояла посреди леса и не понимала, куда иду. Секунду назад знала, а теперь не знаю. Стало страшно и захотелось заплакать.
Комментарии
Отправить комментарий